Семья — ячейка общества.
Клетка.
Камера-одиночка для двоих.
Или троих.
Один из них уже сдался. От его мечтаний и легкости бытия остались только ругань и крик для близких… только ноющая боль невозможности высказать всю безысходность своего положения.
Он пытается убрать своим нетерпением столь невыносимо раздражающие его «мелочи» совместной жизни, как будто в них всё дело; как будто стоит только перестать его сыну шуметь, его жене заискивающе-безропотно готовить нелюбимую еду и прочее-прочее-прочее и жизнь сразу станет другой; как будто действия его жены и сына, которые они делают не так как надо — не так как он знает как надо — как будто только эти действия отравляют их общую жизнь.
Но еще больше он раздражен собой — тем, что он ничего не может сделать так, как хотелось бы ему — не для себя только, а для них же — для жены и сына…
Знает ли он, что ни этим раздражением, ни даже ликвидацией, каким-нибудь чудесным образом, всех мешающих ему «мелочей жизни» — он ничего не исправит? — Знает.
Знает ли он, что его жена также сломлена ужасом жизни, которая идет совсем не так, как она, не то что мечтала, а, просто, как была согласна жить? — Знает.
Знает ли он, что его сын прячется в пустое слушание одних и тех же песен, чтобы не оставаться в пустоте скуки от уже узнанного им несоответствия того, что он ощущает в себе как то, что он хочет и может делать, с тем, чем для него реально возможно заняться в убогом доме убогой семьи убого городка на задворках мира? — Знает.
Это его знание прорывается в его слезах, которые никто не видит. В слезах, которые он не может сдержать, когда в слезах оказывается его жена, которая день за днем пытается все делать «как надо», чтобы выправить их общую жизнь в их пожизненной камере, в которую их заточил самый обычный ход самой обычной их жизни. Пытается выправить то, что, как он знает, выправить невозможно.
И поэтому он с ужасом ждет, что его раздраженный крик очень-очень скоро смениться столь же бессильным, но уже открыто жалким старческим брюзжанием. Если только… Если только его грузовик однажды хорошим утром не выключит к черту его пошедшую не туда жизнь, как выключают, чертыхаясь, обрыдлое шоу по телеящику…
Другой еще не сдался. Ведь он только начал мотать свой срок. Ему только двенадцать. Он не знает другой жизни. Он помнит, что он был любим. Но он боится, что это уже не так. И он знает, что ему уже тесно. И он уже знает, что в этой тесноте было бы лучше, если бы его жизни не мешали пара «мелочей жизни». Он знает, что его отцу нужно исправиться. Что отец неправильно живет. Нужно выгнать его с кровати, на которой он всегда валяется. Нужно, чтобы отец обратил на своего сына внимание. Ведь как здорово было в детстве — всего пару лет назад. Когда, ведь он же это только и помнит, отец играл с ним; когда они валялись вмести на кровати или на полу, играли на улице или все вмести ходили куда-нибудь…
Ты слабый и у тебя нет прав. Как заставить этих взрослых правильно жить? Ты можешь сказать что-то умное. Но они не слушают. Придется повторять это много раз. И может быть нужно сделать что-то смешное, чтобы они вспомнили, какими на самом деле нужно быть — веселыми и не думать все время о неважных вещах.
Нужно как можно быстрее исправить семейную жизнь. Пока не поздно…
А если поздно… Если однажды случиться самое страшное — смерть. Тогда главное вести себя как взрослый — не говорить о смерти — уехать. Ведь на самом деле ты вроде как пока не один. Семья жива. Пусть и стала меньше…
Вне же семьи ты абсолютно один. Сам по себе. Приятели на самом деле ничего не понимают…
Вот только очень тоскливо быть одному. Когда тебе некому сказать самое главное и чтобы тебя услышали, а не оттолкнули. И только по телевизору показывают жизнь, которой ты обязательно будешь жить. Обязательно…
Ну а третья? Она пыталась делать вид, что просто живет. Задвинув все мечты в святой уголок своего мира — мира своих снов и желаний. Пытаясь каждый день сделать все, что должна и украсть еще немного времени на утешение — близость подруги, любование сыном, украшение домика… И лишь, когда сил совсем не остается и новая попытка помочь мужу вернуть его прежнего — того, от которого она когда-то потеряла голову — наталкивается на уже для неё мерзкое его раздражение, — лишь тогда она сдается и плачет. Плачет, потому что слезы пока еще пробиваются сквозь стенки, которые ужасающе быстро строятся всеми обитателями их семьи… их клетки…
Что же делать дальше она не знает. Выхода нет.
. . .
Вроде как выход рисует Мартин Скорсезе. Вводит deus ex machina — приглашает на сцену смерть. И тут же её уводит. Чтобы завертеть сюжет фильма.
Чтобы показать, как чередой пересылок по тюрьмам-городам герои с облегчением войдут в новую камеру. Войдут и не будут роптать. По-крайней мере пока. Пока их жизнь будет согревать любовь.
Семья — ячейка общества. Клетка живого организма. Панцирь-скорлупа, которая только и защищает беспомощно-нежных нас от неостановимого ледяного града «обычной жизни».
Жизнь не для одиноких. Одинокие не живут. Их души иссыхают до теней на войне всех против всех / Они забиваются в щели подвалов социума, где в их голове бесконечной шарманкой крутятся оправдания перед фантомными собеседниками из их прежней жизни…
Без знания, что ты нечто делаешь для кого-то; без того, что видишь, что в твоей жизни кто-то берет на себя часть ноши, измывающих своим однообразием, повседневных забот; без уверенности, что если что — что в случае крайне нужды — ты можешь просто упасть и тебя есть кому поднять и позаботится о тебе и твой мир не рухнет… без всего этого человек жить не может. Без семьи и близких не может. Как человек не может…
Если же так случается, что ты оказываешься один на один против мира — тогда и наступает ад.
Если же, вдруг, ты все-таки не совсем один — а пусть вынужден тратить все силы на заботу о другом, пусть даже тот не может тебе ничем помочь физически — тогда легче — тогда можно выжить, а не сдаться, тогда можно сохранить человеческий облик, как бы трудно не было… Тогда можно бороться и добраться до места / дождаться времени, где помогут — где искренность и самоотверженность твоего усилия, пусть и не очень умелого, обязательно найдут отклик в душе других. И они потянуться к тебе, чтобы стать твоими близкими.
И это не хеппи-энд американской мелодрамы — это просто то, почему до сих пор живо человечество.
■ Сказка о городе и возвращении…
//«Лола» (Жак Деми, 1961)
■ Человек никогда не может выстоять один против мира…
//«Трамвай Желание» (Элиа Казан, 1951)
■ Мы все – грезящие, мы все – блаженные…
//«Смерть коммивояжера» (Фолькер Шлендорф, 1985)
■ Лицо – маска, жизнь как у скота… – это реальный человек, а всё остальное лишь (само)обман и мечты?
//«Дорога» (Федерико Феллини,1954)
■ Смертоубийственная комедия побега из своей скорлупы…
//«После работы» (Мартин Скорсезе, 1985)
■ Цель достигнута. И ?…
//«Стыд» (Стив МакКуин, 2011)
■ Каждое новое поколение запутывается в одном и том же…
//«Последний киносеанс» (Питер Богданович, 1971)
■ Образец приключенческого кино…
//«Простая история» (Дэвид Линч, 1999)
■ "Сама себя не похвалишь, никто тебя не похвалит": о некоммуникабельности чувств и слов…
//«Смятение чувств» (Павел Арсенов, 1977)
■ Самоотречение. О тех, кто спасают(ся)…
//«Аритмия» (Борис Хлебников, 2017)
■ Она ушла в него как в монастырь…
//«Объяснение в любви» (Илья Авербах, 1977)
■ Три дороги для одинокого человека: путь служение другим, путь свободы, путь надежды… //«Короткие встречи» (Кира Муратова, 1967)
